Неточные совпадения
Как он, она была одета
Всегда по моде и к лицу;
Но,
не спросясь ее совета,
Девицу
повезли к венцу.
И, чтоб ее рассеять горе,
Разумный муж уехал вскоре
В свою деревню, где она,
Бог знает кем окружена,
Рвалась и плакала сначала,
С супругом чуть
не развелась;
Потом хозяйством занялась,
Привыкла и довольна стала.
Привычка свыше нам дана:
Замена счастию она.
«Как по вольной волюшке —
По зелену морю,
Ходят все кораблики
Белопарусники.
Промеж тех корабликов
Моя лодочка,
Лодка неснащеная,
Двухвесельная.
Буря ль разыграется —
Старые кораблики
Приподымут крылышки,
По морю размечутся.
Стану морю кланяться
Я низехонько:
«Уж
не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:
Везет моя лодочка
Вещи драгоценные,
Правит ею в темну ночь
Буйная головушка».
— Вот и Крестовая! — сказал мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чертову долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога, по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом; наши извозчики объявили, что обвалов еще
не было, и, сберегая лошадей,
повезли нас кругом.
Кругом в толпе тоже смеются, да и впрямь, как
не смеяться: этака лядащая кобыленка да таку тягость вскачь
везти будет!
— Говорил? Забыл. Но тогда я
не мог говорить утвердительно, потому даже невесты еще
не видал; я только намеревался. Ну, а теперь у меня уж есть невеста, и дело сделано, и если бы только
не дела, неотлагательные, то я бы непременно вас взял и сейчас к ним
повез, — потому я вашего совета хочу спросить. Эх, черт! Всего десять минут остается. Видите, смотрите на часы; а впрочем, я вам расскажу, потому это интересная вещица, моя женитьба-то, в своем то есть роде, — куда вы? Опять уходить?
— Садись! Все садись! — кричит Миколка, — всех
повезет. Засеку! — И хлещет, хлещет, и уже
не знает, чем и бить от остервенения.
Бывает, моего счастливее
везет.
У нас в пятнадцатой дивизии,
не дале,
Об нашем хоть сказать бригадном генерале.
Еще
не гласно бы, с ним говорить опасно,
Давно бы запереть пора,
Послушать, так его мизинец
Умнее всех, и даже князь-Петра!
Я думаю, он просто якобинец,
Ваш Чацкий!!!.. Едемте. Князь, ты
везти бы мог
Катишь или Зизи, мы сядем в шестиместной.
В то время, когда происходило описываемое событие, на пограничных местах
не было еще никаких таможенных чиновников и объездчиков, этой страшной грозы предприимчивых людей, и потому всякий мог
везти, что ему вздумалось.
— Пусть пан только молчит и никому
не говорит: между козацкими возами есть один мой воз; я
везу всякий нужный запас для козаков и по дороге буду доставлять всякий провиант по такой дешевой цене, по какой еще ни один жид
не продавал. Ей-богу, так; ей-богу, так.
—
Не говори ничего.
Вези меня в Варшаву.
—
Не говори мне ничего.
Вези меня в Варшаву. Что бы ни было, а я хочу еще раз увидеть его, сказать ему хоть одно слово.
— Я бы
не просил тебя. Я бы сам, может быть, нашел дорогу в Варшаву; но меня могут как-нибудь узнать и захватить проклятые ляхи, ибо я
не горазд на выдумки. А вы, жиды, на то уже и созданы. Вы хоть черта проведете; вы знаете все штуки; вот для чего я пришел к тебе! Да и в Варшаве я бы сам собою ничего
не получил. Сейчас запрягай воз и
вези меня!
— А пан думает, что так прямо взял кобылу, запряг, да и «эй, ну пошел, сивка!». Думает пан, что можно так, как есть,
не спрятавши,
везти пана?
Однажды Лебедь, Рак да Щука
Везти с поклажей воз взялись,
И вместе трое все в него впряглись;
Из кожи лезут вон, а возу всё нет ходу!
Поклажа бы для них казалась и легка:
Да Лебедь рвётся в облака,
Рак пятится назад, а Щука тянет в воду.
Кто виноват из них, кто прав, — судить
не нам;
Да только воз и ныне там.
Обломов
не казал глаз в город, и в одно утро мимо его окон
повезли и понесли мебель Ильинских. Хотя уж ему
не казалось теперь подвигом переехать с квартиры, пообедать где-нибудь мимоходом и
не прилечь целый день, но он
не знал, где и на ночь приклонить голову.
— Я отпустил его. — Как за что? И то
не хотел
везти: «по песку-то?» — говорит. Да отсюда три целковых — вот двадцать два рубля!
Когда он подрос, отец сажал его с собой на рессорную тележку, давал вожжи и велел
везти на фабрику, потом в поля, потом в город, к купцам, в присутственные места, потом посмотреть какую-нибудь глину, которую возьмет на палец, понюхает, иногда лизнет, и сыну даст понюхать, и объяснит, какая она, на что годится.
Не то так отправятся посмотреть, как добывают поташ или деготь, топят сало.
Такая рожь богатая
В тот год у нас родилася,
Мы землю
не ленясь
Удобрили, ухолили, —
Трудненько было пахарю,
Да весело жнее!
Снопами нагружала я
Телегу со стропилами
И пела, молодцы.
(Телега нагружается
Всегда с веселой песнею,
А сани с горькой думою:
Телега хлеб домой
везет,
А сани — на базар!)
Вдруг стоны я услышала:
Ползком ползет Савелий-дед,
Бледнешенек как смерть:
«Прости, прости, Матренушка! —
И повалился в ноженьки. —
Мой грех — недоглядел...
Он.
Не продажею оно и делается. Господин сих несчастных, взяв по договору деньги, отпускает их на волю; они, будто по желанию, приписываются в государственные крестьяне к той волости, которая за них платила деньги, а волость по общему приговору отдает их в солдаты. Их
везут теперь с отпускными для приписания в нашу волость.
Не помню, как меня
везли первую станцию.
От приезду моего на почтовый стан до того времени, как лошади вновь впряжены были в мою повозку, прошло по крайней мере целой час. Но повозки его превосходительства запряжены были
не более как в четверть часа… и поскакали они на крылех ветра. А мои клячи, хотя лучше казалися тех, кои удостоилися
везти превосходительную особу, но,
не бояся гранодерского кнута, бежали посредственною рысью.
— И собака, которую вы
везете с собой,
не поможет вам.
Дороги
не лучше и
не могут быть лучше; лошади мои
везут меня и по дурным.
Нисколько
не смущенный тем разочарованием, которое он произвел, заменив собою старого князя, Весловский весело поздоровался с Левиным, напоминая прежнее знакомство, и, подхватив в коляску Гришу, перенес его через пойнтера, которого
вез с собой Степан Аркадьич.
И себя он
не выдал, и других
не задел; кстати посмеялся над семинарскою латынью и заступился за своего архиерея; две рюмки вина выпил, а от третьей отказался; принял от Аркадия сигару, но курить ее
не стал, говоря, что
повезет ее домой.
В 55-м году он
повез сына в университет; прожил с ним три зимы в Петербурге, почти никуда
не выходя и стараясь заводить знакомства с молодыми товарищами Аркадия.
— Воображаю, как ты меня расписывал! Впрочем, ты поступил хорошо.
Вези меня. Кто бы она ни была — просто ли губернская львица или «эманципе» вроде Кукшиной, только у ней такие плечи, каких я
не видывал давно.
— Миловидка, Миловидка… Вот граф его и начал упрашивать: «Продай мне, дескать, твою собаку: возьми, что хочешь». — «Нет, граф, говорит, я
не купец: тряпицы ненужной
не продам, а из чести хоть жену готов уступить, только
не Миловидку… Скорее себя самого в полон отдам». А Алексей Григорьевич его похвалил: «Люблю», — говорит. Дедушка-то ваш ее назад в карете
повез; а как умерла Миловидка, с музыкой в саду ее похоронил — псицу похоронил и камень с надписью над псицей поставил.
Был у меня щенок от нее, отличный щенок, и в Москву
везти хотел, да приятель выпросил вместе с ружьем; говорит: в Москве тебе, брат, будет
не до того; там уж пойдет совсем, брат, другое.
И
не видит, как печальна его роль ребенка, который, мечтательно шагая посредине улицы, будет раздавлен лошадьми, потому что тяжелый воз истории
везут лошади, управляемые опытными, но неделикатными кучерами.
—
Не топай, — попросила Дуняша в коридоре. — Они, конечно,
повезли меня ужинать, это уж — всегда! Очень любезные, ну и вообще… А все-таки — сволочь, — сказала она, вздохнув, входя в свою комнату и сбрасывая с себя верхнее платье. — Я ведь чувствую: для них певица, сестра милосердия, горничная — все равно прислуга.
«Полуграмотному человеку, какому-нибудь слесарю, поручена жизнь сотен людей. Он
везет их сотни верст. Он может сойти с ума, спрыгнуть на землю, убежать, умереть от паралича сердца. Может,
не щадя своей жизни, со зла на людей устроить крушение. Его ответственность предо мной… пред людями — ничтожна. В пятом году машинист Николаевской дороги увез революционеров-рабочих на глазах карательного отряда…»
Конь был хороший, бежал бойко, в понуканиях
не нуждался, и очень нелепо было видеть, что его заставили
везти такой изношенный экипаж.
Весной Елена
повезла мужа за границу, а через семь недель Самгин получил от нее телеграмму: «Антон скончался, хороню здесь». Через несколько дней она приехала, покрасив волосы на голове еще более ярко, это совершенно
не совпадало с необычным для нее простеньким темным платьем, и Самгин подумал, что именно это раздражало ее. Но оказалось, что французское общество страхования жизни
не уплатило ей деньги по полису Прозорова на ее имя.
Он говорил еще что-то, но Самгин
не слушал его, глядя, как водопроводчик, подхватив Митрофанова под мышки,
везет его по полу к пролому в стене. Митрофанов двигался, наклонив голову на грудь, спрятав лицо; пальто, пиджак на нем были расстегнуты, рубаха выбилась из-под брюк, ноги волочились по полу, развернув носки.
— Да — вот что: на Каме, на пароходе — сестра милосердия, знакомое лицо, а — кто?
Не могу вспомнить. Вдруг она эдак поежилась, закуталась пледом — Лидия Тимофеевна. Оказалось,
везет мужа в Тверь — хоронить.
Потом Самгин ехал на извозчике в тюрьму; рядом с ним сидел жандарм, а на козлах, лицом к нему, другой — широконосый, с маленькими глазками и усами в стрелку. Ехали по тихим улицам, прохожие встречались редко, и Самгин подумал, что они очень неумело показывают жандармам, будто их
не интересует человек, которого
везут в тюрьму. Он был засорен словами полковника, чувствовал себя уставшим от удивления и механически думал...
Г-жа Простакова. Ах, мой батюшка! Да извозчики-то на что ж? Это их дело. Это таки и наука-то
не дворянская. Дворянин только скажи:
повези меня туда, — свезут, куда изволишь. Мне поверь, батюшка, что, конечно, то вздор, чего
не знает Митрофанушка.
—
Не надейтесь по-пустому: в этих слезах увидит он только обыкновенную боязливость и отвращение, общее всем молодым девушкам, когда идут они замуж
не по страсти, а из благоразумного расчета; что, если возьмет он себе в голову сделать счастие ваше вопреки вас самих; если насильно
повезут вас под венец, чтоб навеки предать судьбу вашу во власть старого мужа…
Судьи, надеявшиеся на его благодарность,
не удостоились получить от него ни единого приветливого слова. Он в тот же день отправился в Покровское. Дубровский между тем лежал в постеле; уездный лекарь, по счастию
не совершенный невежда, успел пустить ему кровь, приставить пиявки и шпанские мухи. К вечеру ему стало легче, больной пришел в память. На другой день
повезли его в Кистеневку, почти уже ему
не принадлежащую.
Никто
не мог уговорить его
везти мыло, гвозди, части машин и другое, что мрачно молчит в трюмах, вызывая безжизненные представления скучной необходимости.
Кстати об изделиях из мамонтовой кости. Вы знаете, что кость эту находят
не только в кусках, но в целых остовах. Мне сказывали здесь, что про найденный недавно остов мамонта кто-то выдумал объявить чукчам, что им приведется
везти его в Якутск, и они растаскали и истребили его так, что теперь и следов нет.
Сегодня я проехал мимо полыньи: несмотря на лютый мороз, вода
не мерзнет, и облако черного пара, как дым, клубится над ней. Лошади храпят и пятятся. Ямщик франт попался, в дохе, в шапке с кистью, и
везет плохо. Лицо у него нерусское. Вообще здесь смесь в народе. Жители по Лене состоят и из крестьян, и из сосланных на поселение из разных наций и сословий; между ними есть и жиды, и поляки, есть и из якутов. Жидов здесь любят: они торгуют, дают движение краю.
Некоторым нужно было что-то купить, и мы велели
везти себя в европейский магазин; но собственно европейских магазинов нет: европейцы ведут оптовую торговлю, привозят и увозят грузы, а розничная торговля вся в руках китайцев. Лавка была большая, в две комнаты: и чего-чего в ней
не было! Полотна, шелковые материи, сигары, духи, мыло, помада, наконец, китайские резные вещи, чай и т. п.
Лодочник
не хотел
везти, ожидая окончания дела.
«
Не хотите ли осмотреть канатный завод нашего банкира? — сказал он мне, — нас
повезет один из хозяев банкирского дома, американец Мегфор».
Люди наши, заслышав приказ, вытащили весь багаж на палубу и стояли в ожидании, что делать. Между вещами я заметил зонтик, купленный мной в Англии и валявшийся где-то в углу каюты. «Это зачем ты взял?» — спросил я Тимофея. «Жаль оставить», — сказал он. «Брось за борт, — велел я, — куда всякую дрянь
везти?» Но он уцепился и сказал, что ни за что
не бросит, что эта вещь хорошая и что он охотно
повезет ее через всю Сибирь. Так и сделал.
Долго
не подозревали, откуда они берут военные припасы; да однажды, на пути от одного из портов, взорвало несколько ящиков с порохом, который
везли вместе с прочими товарами к кафрам — с английских же судов!
Когда ехали по колонии, так еще он
вез сомнительную змею:
не знали, околела она или нет.